Институты правового государства – в законотворчество и правоприменение России

ISSN 1818-4227 / Включен в Перечень ВАК

СОКОЛОВ Альфред Нилович
доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, академик РАЕН
В статье исследуются важнейшие аспекты современного правового государства: состояние, проблемы, противоречия, тенденции и перспективы развития правового государства в России.
В статье анализируются основные положения, роль и значение такого института правового государства как институт определенности и предсказуемости государственных предписаний.
Институт определенности и предсказуемости государственных предписаний.

Одной из главных организующих сил человеческого общества в XXI веке является институт государства. Никакая другая организация не может конкурировать с государством в многообразии выполняемых задач и функций, во влиянии на судьбу общества. Как форма организации общества, призванная обеспечивать его ценность и управляемость, государство выполняет функции, обусловленные потребностями общества, а, следовательно, служит его интересам. Оно является политической организацией всего населения страны, его общим достоянием. Без государства невозможны общественный прогресс, существование и развитие цивилизованного общества.[1]

В условиях глобализации единственным реальным и эффективным фактором воздействия на правовые пределы, как в сфере национального, так и международного права, остается сильное государство с его правовыми законами и суверенным правом относиться к проживающим на его территории людям в рамках должного уважения к их правам и свободам, как того требуют постулаты правового государства.

Для России правовое государство – антипод государственного волюнтаризма, тоталитаризма, авторитаризма, альтернатива любой диктатуре. Поэтому важность раскрытия этой глобальной темы несомненна как с теоретической так и с практической стороны. Данная статья является логическим продолжением развития теории и практики правового государства, в том числе в России.[2]

Исследуя развитие правового государства в теории и на практике, следует научно исходить из того, что правовое государство реально образуется из совокупности новых общественных институтов и должно быть результатом принципиального изменения характера правоотношений между государством, обществом и личностью.

Курс на формирование правового государства в реалиях посткоммунистической, постоталитарной эпохи есть реальное выражение движения к новым рубежам социальной и духовной жизни. Создание раскованного, открытого, свободного, демократического гражданского общества, усвоившего уроки своего тоталитарного прошлого, общества, опирающегося на право, правовой закон, на ответственность, информированность и предприимчивость граждан, т.е. правового гражданского общества, ведет к всестороннему возвышению человека, делает его главной точкой отсчета этого общества. «Человеческое измерение» и является ядром, сущностью, сердцевиной правового государства. Лишь такой подход может создать условия для полного самовыражения, самореализации, самоутверждения личности, а равно и свободы, раскованности творчества её мысли в различных сферах жизни, позволяет раскрыть ценности, изначально присущие человеческому обществу.[3]

Разрабатывая концепцию правового государства в России, раскрывая его общедемократические, социальные принципы, не следует отбрасывать все положительное, что выработало человечество за более чем 200-летний период непосредственного формирования такого государства в других странах мира, в том числе и в Германии. Особо хотелось бы подчеркнуть, что изучение модели правового государства в Германии, и в частности в ФРГ, которая считается в определенном отношении классической, в плане заимствования ее основополагающих принципов, институтов и механизмов, может к тому же в немалой степени содействовать образованию единого правового пространства на территории бывшего Советского Союза, а, в конечном счете, - всей Европы и Азии. Создание такого пространства, безусловно, будет способствовать обеспечению мира между населяющими его народами посредством права (И. Кант «К вечному миру»). В этом усматривается своего рода сверхзадача всестороннего и углубленного анализа зарубежного опыта функционирования системы правового государства. К слову сказать, в рамках Евразийского союза Россией, Белоруссией, Казахстаном уже сделаны первые, далеко идущие задачи создания единого экономического правового пространства.

Принцип правового государства, как он закреплен в Конституциях многих стран мира (в том числе России и ФРГ) охватывает важнейшие правовые институты, которые делают возможными права и свободы человека и гражданина, раскрывают и гарантируют их.[4] Это, прежде всего, институты верховенства правового закона, обеспечения и защиты прав и законных интересов личности, разделения властей, определенности и предсказуемости государственных предписаний, всеохватывающей и эффективной судебной защиты, гарантии человеческого достоинства, запрета чрезмерности государственного действия, а также институт взаимной ответственности государства и личности. Все эти институты действуют путем тесного контакта с главной целью: реально обеспечить правовыми средствами права и свободы личности и осуществлять всю публично-политическую и частноправовую деятельность в государстве в строгом соответствии с правом и законом.

В современных условиях для России особое значение имеет институт определенности и предсказуемости государственных предписаний.[5] Этот институт детально разработан в теории и практике правового государства в Германии, в том числе в ряде постановлений Федерального конституционного суда ФРГ.[6] Рассмотрим его детально в применении к России.

Данный институт в самом начале формирования немецкой концепции правового государства стал одним из «краеугольных» камней теории правового государства в ее практическом преломлении. Для восходивших классов торговой и промышленной буржуазии в Германии этот постулат правового государства был крайне важен как инструмент, не допускающий произвола со стороны государства при планировании и осуществлении, прежде всего, экономической политики (налогов, сборов и т.д.).

Институт определенности и предсказуемости государственных предписаний важен для России потому, что правогосударственный порядок только тогда может действенно связать государственную власть, когда он делает ее поведение предсказуемым, измеряемым, калькулируемым, и, следовательно, критикуемым и контролируемым. Правогосударственный порядок стремится в связи с этим быть рациональным, наиболее оптимальным правопорядком. Сюда относятся, смотря по обстоятельствам, необходимая мера открытости, гласности (например, обязательное опубликование законов, публикация административных актов, право на ознакомление с документами, в том числе собранными в отношении конкретной личности), отказ от мелочных (мнимых) секретов в административных учреждениях и в юстиции (под громкими, нередко надуманными, лозунгами о государственной или военной тайнах).

Решающим средством в рассматриваемой среде является четкая, ясная недвусмысленная определенность государственных мер, естественно, прежде всего, предельная четкость норм права, особенно правил поведения. Требование же определенности вытекает из связанности с правовым законом: если принципы, относящиеся к связанности законом (принцип господства права, верховенства законов и принцип оговорки), должны быть эффективны, то «верховенствующие нормы» и «нормы оговорки» должны, следовательно, обусловливать действенную связанность, так как это предполагает, что данные нормы достаточно определенны и точны. К примеру, норма на полномочие финансовой администрации «повысить необходимые налоги в целях общего блага» формально может соответствовать принципу оговорки. Однако настоящую связанность финансовой администрации она не может осуществить из-за ее полной неопределенности. Эти положения крайне актуальны и для России. В российских реалиях немало примеров увеличения налогового бремени, платежей различного рода (в ЖКХ - сразу аж на 40%), цен на товары, услуги и продукты без всякого экономического обоснования. Приходится в связи с этим нередко премьер-министру РФ и даже президенту РФ вмешиваться в разрешение конфликтных правоотношений. Так как не работает рассматриваемый институт правового государства. Они, образно говоря, «вручную», индивидуально, а не при помощи соответствующих норм права, «разруливают» спорные ситуации. Это – ненормальное правовое управление.

Вместе с тем, требуемый минимум определенности нормы права (нередко и нормативно-правового акта - в целом) – часто очень трудно установить. В качестве «кулачной формулы» может действовать следующая: законодатель должен формулировать так точно, как только предельно это возможно в свете проблемы, требующей конкретного урегулирования. Чрезмерные требования к определенности могут причинить и вред функции правового регулирования (длинноты), точно также как и принятие бессодержательной пустой формы. Зарубежные и отечественные юристы подчеркивают в связи с этим, что постоянно требуется, чтобы в правовых нормах - правилах поведения, которые накладывают на организации и граждан определенные правовые обязательства или уполномочивают к правовым обязательствам, давалось бы, по возможности, точное изложение затронутого круга адресатов, учрежденных или допускаемых обязательств, а равно предпосылок (конкретных жизненных обстоятельств), при наличии которых допустимо наступление действия этих обстоятельств. Речь идет о четком определении гипотезой нормы права юридических фактов. Ведь «движение» юридической нормы начинается с гипотезы.

Используя богатый опыт зарубежных и отечественных юристов-правоведов, можно дать конституционно-правовую оценку сознательных, «систематических» неопределенностей нормативно-правовых актов. Таковыми являются: полномочия для совершения действий без обязательственности действия тех или иных учреждений (усмотрение); неопределенные правовые понятия; комбинация из двух предыдущих, т.е. генеральные оговорки. При подобных регулированиях в большинстве случаев «правотворцы» ссылаются на то, что «весомые» деловые причины вынуждают к этим неопределенностям. Особенно характерно это было в период слома государственной машины СССР (и России в том числе) после 8 декабря 1991 года и слома российской правовой системы в связи с этим. «Лучше любая устойчивая социальная нормативность, - отмечал профессор В.Д. Зорькин, - чем никакой. Общество и государство без тормозов очень страшное (и к счастью очень редкое в истории) явление».[7]

В действительности же после развала СССР и разрушения правовой системы России, ядром которой был такой элемент как право и выражающее его законодательство, возымело действие «указное право» Президента РФ Б.Н. Ельцина. Какой огромный урон оно нанесло государственности России, - общеизвестно. «Феноменом» стало усмотрение Президента РФ и чиновников. Однако в плане юридической оценки института усмотрения хотелось бы отметить следующее. Усмотрение – это своего рода юридико-психологическая пружина всего правового механизма, приводящая в движение все его составные части.[8]

Учение об усмотрении широко разработано сегодня в общем административном праве как зарубежном, так и отечественном. Это вроде бы должно снижать опасность в нарушении правовой безопасности граждан и организаций. Но на деле в России чиновничий аппарат да и предприниматели нередко злоупотребляют правом, при этом зачастую довольно цинично и бесцеремонно попирая нормы права. Это связано с тем, что усмотрение имеет две взаимосвязанные грани – оно отражает границы компетенции субъекта и не только вводит его деятельность в правовое русло, но и обеспечивает необходимую самостоятельность и манёвр.[9] Иначе управление превратится в режим механических действий. Усмотрение в аспекте права есть гарантированный законом выбор уполномоченным субъектом вариантов решений и действий в пределах его компетенции.

Злоупотребление усмотрением имеет отправную точку, прежде всего, в форме плохого, некачественного, нечеткого определения статусов и компетенций служащих и должностных лиц. В полной мере это относится и к органам.

Базовым условием для правомерного усмотрения является знание и неуклонное применение принципов права как исходных, ориентирующих, основополагающих и руководящих начал, вытекающих из природы правового государства, поскольку они имеют непосредственный выход на общественную практику, целенаправленную деятельность людей.[10]

Данные принципы, образно говоря, служат «мерилом» оценки деятельности: тогда усмотрение будет масштабным не столько по объему, сколько по содержанию, направленности действий.

Помимо указанных принципов важное значение имеет и правильный выбор юридических конструкций. Он прямо, непосредственно влияет на характер поведения участников соответствующих правоотношений. Так, к примеру, 20 ноября 2009 года Государственная Дума России приняла Федеральный закон «Об общих принципах организации предоставления государственных услуг и исполнения государственных функций». Данный закон позволил взимать с граждан плату за «государственные услуги» и «государственные функции», фактически он легализовал в определенной степени коррупцию. По аналогии с этим законом принято немало подзаконных актов, например о плановой проверке исправности газовых счетчиков и других приборов у индивидуальных лиц за их счет, а не за счет соответствующих компаний. Опять же – широкий простор для получения мзды.

Другой пример использования юридической конструкции в плане усмотрения для злоупотребления правом. Так, в последние годы в регулировании трудовых правоотношений стали широко использовать такую форму заключения с работниками отношений, как договор подряда. Это – гражданско-правовая категория, а не нормы Трудового Кодекса РФ. Подобный перекос в сторону гражданско-правовых договоров предоставляет работодателям широкие права и возможности и одновременно лишает наёмного работника многих прав, гарантированных законом. Работодателю не нужно платить ему каждый месяц зарплату, оплачивать  больничные листки и отпуска, платить пенсионные взносы и 13 % подоходного налога в казну государства. Отсюда – широкое усмотрение одних и бесправие других. А все это не способствует надлежащей занятости, стимулированию производительного труда, подрывает устои правопорядка в государстве.

Много писалось в плане злоупотребления институтом усмотрения сотрудниками правоохранительных органов, в том числе милиции, полиции, в частности о неверной и преувеличенной оценки ими объема усмотрения или бездействия.

В нормативных правовых актах нередко используется такая форма выражения как «осуществляет и иные полномочия, установленные законом или другим нормативным правовым актом». Ясно одно: открытый перечень полномочий дает простор для произвольного расширения поля усмотрения чиновников, бюрократов, аппаратчиков и должностных лиц, как в сфере публичной службы, так и в сфере частнопредпринимательской деятельности. «Закрытый» же перечень ставит, как правило, четкие преграды для произвольного изменения компетенции публичных органов и служащих, а также должностных лиц в сфере частного предпринимательства.

Вопрос нормативного регулирования правового поля правоохранительных органов  является предметом дискуссий уже длительное время. Одним из краеугольных камней в данном обсуждении являются, безусловно, полномочия министерства внутренних дел, которое служит стержнем правоохранительной деятельности РФ. В этом отношении большое сомнение вызывает содержательное наполнение нововведений, попавших в текст Федерального закона «О полиции».[11]

Для правильной оценки деятельности полиции надо понимать, что старый закон «О милиции», что новый Федеральный закон «О полиции» являются лишь концептуальными макетами деятельности сотрудников МВД России, формирующие лишь рамки для создания подзаконных нормативных правовых актов.[12]

Основа деятельности правоохранительных органов, в т.ч. и полиции кроется в УПК РФ, Федеральном законе «Об оперативно-разыскной деятельности», КоАП РФ. Безусловно, важной причиной ребрендинга милиции явились многочисленные случаи коррупции, ставшие возможными из-за многочисленных пробелов в законодательстве и сформировавшейся отрицательной правоприменительной практике в духе злоупотребления правом в форме «усмотрения». Нормативные пробелы в законодательстве способствовали потенциально коррупционным нормам выражаться в конкретные злоупотребления со стороны сотрудников милиции.

В этом аспекте и закон «О полиции» вызывает обоснованную критику. Так, группа федеральных экспертов во главе с Панфиловой Е.А., директором исследовательского антикоррупционного центра «Трансперенси-интернейшнл-Р», членом Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, провела на основании Федерального закона «Об антикоррупционной экспертизе»[13] соответствующее исследование закона «О полиции» и выявила следующие коррупционные факторы:

- юридико-лингвистическая неопределенность;

- конфликт интересов;

- отсутствие административных процедур;

- определение компетенции по формуле «вправе».

По результатам данной независимой антикоррупционной экспертизы закона были сделаны следующие выводы:

  1. В нарушение Федерального закона «Об антикоррупционной экспертизе» законопроект Федерального закона «О полиции» не проходил в Минюсте РФ обязательную антикоррупционную экспертизу;[14]
  2. Закон наделяет полицию правами, в то время как органы государственной власти должны быть наделены лишь компетенциями или полномочиями. Для снижения коррупционных рисков рекомендуется отказаться от формулировки «полиции предоставляются следующие права» и указывать лишь обязанности и полномочия полиции;
  3. В Федеральном законе «О полиции» содержатся многочисленные коррупциогенные факторы, в частности, таковые встречаются в статьях, регулирующих проверку документов. Данная сфера обладает высокими коррупционными рисками и должна регулироваться максимально чёткими нормами. Однако в законе «О полиции» фигурируют чрезмерно нечеткие формулировки, как например: «имеются данные, дающие основания подозревать или полагать…», «иные документы на совершение определенных действий или на осуществление определенного вида деятельности»;
  4. Значимая часть норм опирается на документы, которые отсутствуют в открытом доступе. Для выявления возможных коррупциогенных норм необходимо провести анализ всего нормативно-правового комплекса.

Рассматривая далее институт усмотрения, следует иметь ввиду, что нормативные модели усмотрения полезны в том плане, что позволяют знать и предвидеть его юридические последствия. «Правомерное» усмотрение порождает те виды решений и действий, которые способствуют осуществлению компетенции управомоченного субъекта. «Неправомерное» усмотрение отражает невысокий уровень правосознания или правовой культуры, или неверное понимание природы своей компетенции, или преступное перерождение правосознания с целью корыстного злоупотребления правом.[15]

Вместе с тем нередко ошибочное усмотрение порождается незнанием ситуации, неправильным пониманием отдельных функций и их неиспользование на фоне других функций. Имеют, к сожалению, место многочисленные случаи, когда федеральные органы «подавляют» компетенцию региональных органов, а те – муниципальных.

В плане дальнейшего анализа на российской почве института определенности и предсказуемости государственных предписаний следует, по нашему мнению, остановиться на таком феномене как «злоупотребление правом». В ближайшей исторической перспективе эта тенденция, судя по всему, скорее всего, сохранится. Постоянно появляются новые и новые причины всерьез задуматься о «неожиданном юридическом феномене», приобретающем подчас «зловещее, даже гибельное свойство для правовой системы».[16]

Под злоупотреблением правом следует понимать формально законное виновное деяние, действие или бездействие, прямо либо косвенно направленное против целей справедливого (конституированного) порядка общественных отношений, причиняющее ущерб и (или) вред личным и (или) общественным благам (ценностям) и непротивоправным (конституционным) публичным и частным интересам, обусловленное неконституционными интересами и целями причинителя такого вреда и конкретизировано выраженное в форме недобросовестного пользователя правами и свободами человека и уполномоченного опосредования правопользования.[17]

В условиях развития демократии в России, борьбы с коррупцией по-новому начинают восприниматься законы, посредством которых политические элиты демонстрируют ярко выраженную устремленность к власти как к таковой. К сожалению, возможности обретения или угрозы потери этой ценности отчетливо характеризуют мотивации и содержание принимаемых законотворческих решений. Характерно, что по официальным данным[18] с момента принятия Президентом РФ 31 июля 2008 года Национального плана противодействия коррупции № ПР-1568 антикоррупционную экспертизу прошли уже 800 тысяч законов и подзаконных актов федерального, а также регионального и местного уровней. Однако, также по официальным данным, коррупция и ее корни таятся в несовершенной нормативно-правовой базе. Можно сказать, что 90 % коррупции записано в законах.[19] Возникает вопрос, были ли при этом проанализированы 800 тысяч нормативно-правовых актов на предмет их определенности. Думается, что, видимо, не всегда. Именно под углом зрения устремленности к власти следует проанализировать, например, Федеральный закон от 19 июня 2004 года «О собраниях, митингах, шествиях и пикетированиях» № 54-ФЗ. В преамбуле закона заявлено, что он направлен на обеспечение реализации конституционного права граждан РФ собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги, демонстрации, шествия и пикетирования (ст. 31 Конституции РФ). В доктринальном плане это означает права на организацию и участие в публичных мероприятиях.

Анализ закона свидетельствует о том, что в его основу положен уведомительный вариант. Причем согласно выбранной законодателем формулировке, организатор публичного мероприятия не вправе проводить его, «если с уполномоченным органом публичной власти не было согласовано изменение по их мотивированному предложению места и/или времени проведения публичного мероприятия».[20] Степень концентрации оценочных понятий и их сочетание в этом фрагменте закона обеспечивают возможность предельно широких интерпретаций. Однако в конституционном понимании природы опосредуемого права ясно, что речь идет о праве, которое в трактовке Европейского Суда по правам человека является «естественным продолжением свободы выражения мнения». Наполнение этой свободы характеризуется стремлением (и правом) лица (группы лиц) выразить свое мнение по конкретному публично значимому вопросу в особой «демонстративно-инсталляционной форме и именно там и тогда, где … есть наибольшее количество шансов быть услышанным как непосредственно адресатом обращения, так и максимально широкой «аудиторией», а значит, надеяться на позитивный практический эффект своего обращения».

Естественно, что к такому восприятию сущности и содержания данного права российская исполнительная власть оказалась совершенно не расположенной, а власть законодательная не могла не понимать того, как на практике будет использоваться предоставленная дискреция. В тех случаях, когда планируемое мероприятие хоть как-то грозит репутации публичной власти, акцентирует внимание на ее функциональной состоятельности или легитимности, «согласование изменения» незамедлительно трансформируется в «санкционирование проведения», причем фактически произвольное, поскольку содержание «загадочной» (не конкретизированной в законе) административной процедуры исчерпывается изложением требований («условий»), мотивированных в любом соотношении субъективно/объективных доводов. Несогласие с такими условиями-требованиями автоматически переводит, по мнению власти, организаторов публичных мероприятий в разряд потенциальных правонарушителей, а задачи самой власти «логично» сводятся к пресечению и актированию «несанкционированных» действий и привлечению «виновных» к ответственности.

Негативным, на наш взгляд, является и то, что российские суды часто разделяют такую трактовку законодательной модели конституционного правопользования, которое в корне противоречит конституционным принципам недискриминации и допустимости исключительно сбалансированного (соразмерного) ограничения прав и свобод человека как высшей ценности.

По ряду сходных дел, рассмотренных за последнее время в различных субъектах РФ, [21] с одной стороны, указанное согласование приравнивалось судами по своему юридическому значению к «разрешению», «санкционированию», «определению пригодности места проведения мероприятия», с другой стороны, отсутствие согласования как таковое (включая формальное и устно выраженное несогласие!) признавалось юридическим фактом, прямо предполагающим вывод о неправомерности мероприятия, которое все же провели или пытались провести его организаторы. Во втором случае необходимое – с учетом правовых позиций Конституционного Суда РФ – согласование содержания конкретного состава «выявленного»правонарушения (прежде всего в публично-правовой сфере) с конституционными принципами демократического правового государства, включая требование справедливости, оказывалось за рамками «объема» судейского правопонимания.

В связи с этим отечественные ученые правомерно ставят перед Конституционным Судом РФ вопрос о необходимости возможно более полно определить содержательным образом в своих решениях и правовых позициях, какой должна быть конституционная модель правоприменительного согласования заявленного намерения организаторов публичного мероприятия, а законодателю оперативно и предельно корректно отразить эти положения в новой редакции закона – закона, который позволит минимизировать угрозу публичных злоупотреблений правом, и, во всяком случае перестанет служить основой для «легальных» злоупотреблений должностных лиц.[22] К слову сказать, помимо судов подобные ситуации иногда «разруливает» и Президент РФ Д.А. Медведев. По крайней мере, такое произвольное обращение с анализируемым законом стоило должности губернатору Калининградской области Боосу Г.В.

Однако имеют место, к сожалению, еще серьезные проблемы, оказывающие крайне негативное влияние на рассматриваемый институт. Во-первых, до сих пор не принят федеральный закон о концепции законопроекта. Во-вторых, не решен законодательно вопрос о порядке ограничения нормами права правотворчества Президента РФ, чтобы не было условий для широкомасштабного «указного права». В – третьих, не решен законодательно вопрос о «поголовном», независимо от принадлежности к той или иной власти субъекта законодательной инициативы, обязательном проведении антикоррупционной экспертизы проектируемых и принятых законов. В-четвертых, необходимо подвергнуть принятые ранее законы независимой антикоррупционной экспертизе. Все это – большой задел для ученых - юристов и практиков.

Вместе с тем заслуживает того, чтобы быть отмеченным такой отрадный фактор, как «подвижки» в нашей политической системе в сторону демократизма. Острая постановка целого ряда проблем в СМИ, в том числе и в журнале «Правовое государство», нами, отечественными учеными-правоведами, дала свои положительные «всходы». Руководство страны приняло решение вернуться к демократическому принципу избрания «сенаторов» и глав исполнительной власти субъектов Российской Федерации. Более того, премьер-министр В.В. Путин заявил о необходимости создания в России административных судов. Так что утверждение А.П. Чехова, что «писатель пописывает, а читатель почитывает», нашло свое новое выражение. Это еще раз подтверждает тезис о том, что наука – двигатель прогресса.

Таковы значимость и место института определенности и предсказуемости государственных предписаний в системе институтов правового государства. Для России - они жизненно важны.

Рассмотрение других институтов правового государства – вопрос времени.

 


[1] Бочаров В.М., Соколов А.Н. Теория государства и права: Учебное пособие. – Калининград: КлЮИ МВД России, 2010. - С. 118.

[2] См.: // Правовое государство.- 2011. -  №№2 и 3.

[3] Соколов А.Н. Правовое государство: от идеи до ее материализации: Монография. – Калининград: Янтарный сказ, 2002. - С.6.

[4] Соколов А.Н. Правовое государство: от идеи до ее материализации: Монография. – Калининград: Янтарный сказ, 2002. - С.144 и далее.

[5] Соколов А.Н. Правовое государство: от идеи до ее материализации: Монография. – Калининград: Янтарный сказ, 2002. - С.167 и далее

[6] См.: BVerf GE 17.306 ff.; 35, 383, 20, 150. BVerf GE // NYW 1966, 1952; // NYW 1977, 1913. leibholz, Rick. Grundgesetz: Kommentar, 6. Aufl. 1979, Art. 80 anm. 7 und 10.

[7] Зорькин В.Д. Тезисы о правовой реформе в России // Законодательство и экономика. – 2004. № 2. – С. 4

[8] Тихомиров Ю.А. Усмотрение в фокусе права // Законы России. – 2011. - № 4. – С. 72.

[9] Тихомиров Ю.А. Усмотрение в фокусе права // Законы России. – 2011. - № 4. – С. 72.

[10] Бочаров В.М., Соколов А.Н. Указ. произв. – С. 168.

[11] См.: Федеральный закон Российской Федерации от 7 февраля 2011 года № 3 ФЗ «О полиции» // РГ. - 2011. – 8 февр.

[12] Борьба с коррупцией: проблемы, противоречия, перспективы оптимизации: Курс лекций / Под ред. проф. А.Н. Соколова – Калининград: КлЮИ МВД России, 2012. – С. 185 и далее.

[13] См.: Федеральный закон РФ от 17 июня 2009 г. № 172-ФЗ «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов» // РГ. – 2009. – 22 июля.

[14] Согласно данного закона, обязательную экспертизу проходят только нормативные правовые акты (проекты и принятые), подготовленные федеральными органами исполнительной власти. Законопроект же «О полиции» был внесен Президентом РФ, а он не относится к исполнительным органам власти. Поэтому Минюст оставил законопроект и закон без рассмотрения, т.к. неправомочен в данном случае проводить экспертизу.

[15] Крусс В.И. Закон как средство противодействия и предпосылка публично-властного злоупотребления правом. В кН.: Материалы международной научно-практической конференции «Модель общества и национальная безопасность» - Калининград. 5 февраля 2010. – С. 67 и далее. Волков А.В. Теория концепции «Злоупотребление гражданскими правами» - Волгоград: Станица -2, 2007. Малиновский А.А. Злоупотребление правом (основы концепции). – М., 2002. Горшунов Д.Н. Злоупотребление правом и правореализация: проблемы соотношения // Актуальные проблемы правоведения. – 2005.- № 1. Фалеев В.И., Кузнецова О.Д. Преодоление судебных ошибок в состязательном процессе: Учебно-практическое пособие. – Калининград: Янтарный сказ, 2007.

[16] Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. – М.: Инфра*М-Норма, 1998. – С. 48-55 и др.

[17] Крусс В.И. Указ. произв. - С. 68-69.

[18] Борьба с коррупцией: проблемы, противоречия, перспективы оптимизации: Курс лекций / Под ред. проф. А.Н. Соколова – Калининград: КлЮИ МВД России, 2012. – С. 200.

[19] Интервью с руководителем Администрации Президента РФ С.Е. Нарышкиным // РГ. – 2010. – 14 янв. – С. 8.

[20] См.: Крусс В.И. Закон как средство противодействия и предпосылка публично-властного злоупотребления правом… С. 74 и далее.

[21] См., например: Определения Верховного Суда РФ от 1 октября 2006 г. № 71-Г06-32; 23 мая 2007 г. 47-Г07-5; 3 октября 2007 г. № 83-Г07-6; 7 ноября 2007 г. № 3-Г07-18; 14 ноября 2007 г. № 3-Г07-19; 30 июля 2008 г. № 49-Г08-34 // СПС Консультант плюс.

[22] См.: Крусс В.И. Указ. произв. - С. 78.

Последнее изменение 10/04/2015

Share this article

Автор статьи

Соколов Альфред Нилович

Доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, академик РАЕН

 

ISSN 2500-0217 / Включен в Перечень ВАК

О журнале

Всероссийский общественно-политической и научно-правовой журнал основан в феврале 2005г. и постепенно становится известным в различных регионах страны.

Журнал публикует статьи, посвященные острым проблемам реализации положений статьи 1 Конституции Российской Федерации о демократической федеративной и правовой сущности нашего государства.

Новости

Подписка

Подпишитесь на Email рассылку новостей и обновления сайта